Неточные совпадения
Многие были
не без образования: председатель палаты знал наизусть «Людмилу» Жуковского, которая еще была тогда непростывшею новостию, и мастерски читал
многие места,
особенно: «Бор заснул, долина спит», и слово «чу!» так, что в самом деле виделось, как будто долина спит; для большего сходства он даже в это время зажмуривал глаза.
Она, то есть порода, а
не юная Франция, большею частью изобличается в поступи, в руках и ногах;
особенно нос очень
много значит.
Разумихин, разумеется, был смешон с своею внезапною, спьяну загоревшеюся страстью к Авдотье Романовне; но, посмотрев на Авдотью Романовну,
особенно теперь, когда она ходила, скрестив руки, по комнате, грустная и задумчивая, может быть,
многие извинили бы его,
не говоря уже об эксцентрическом его состоянии.
— Как это вы так заметливы?.. — неловко усмехнулся было Раскольников,
особенно стараясь смотреть ему прямо в глаза: но
не смог утерпеть и вдруг прибавил: — Я потому так заметил сейчас, что, вероятно, очень
много было закладчиков… так что вам трудно было бы их всех помнить… А вы, напротив, так отчетливо всех их помните, и… и…
Он
не хотел видеть и
не видел, что в свете уже
многие косо смотрят на его жену,
не хотел понимать и
не понимал, почему жена его
особенно настаивала на том, чтобы переехать в Царское, где жила Бетси, откуда недалеко было до лагеря полка Вронского.
«Без сомнения, наше общество еще так дико (
не то, что в Англии), что очень
многие», — и в числе этих
многих были те, мнением которых Алексей Александрович
особенно дорожил, — «посмотрят на дуэль с хорошей стороны; но какой результат будет достигнут?
Особенно Базаров почти ничего
не говорил, но ел
много.
Не только эти нуждались в грозном окрике, нуждался в нем и Лютов, заслуживали окрика и
многие студенты, но эти уличные, подвальные, кошмарные
особенно возмущали Самгина своим озорством.
Клим нередко ощущал, что он тупеет от странных выходок Дронова, от его явной грубой лжи. Иногда ему казалось, что Дронов лжет только для того, чтоб издеваться над ним. Сверстников своих Дронов
не любил едва ли
не больше, чем взрослых,
особенно после того, как дети отказались играть с ним. В играх он обнаруживал
много хитроумных выдумок, но был труслив и груб с девочками, с Лидией — больше других. Презрительно называл ее цыганкой, щипал, старался свалить с ног так, чтоб ей было стыдно.
— Интеллигенты,
особенно — наши, более голодные, чем в Европе, смутно чувствуют трагизм грядущего, и
многих пугает
не опасность временных поражений пролетариата, а — несчастие победы, Ильич — прав.
— Да. В таких серьезных случаях нужно
особенно твердо помнить, что слова имеют коварное свойство искажать мысль. Слово приобретает слишком самостоятельное значение, — ты, вероятно, заметил, что последнее время весьма
много говорят и пишут о логосе и даже явилась какая-то секта словобожцев. Вообще слово завоевало так
много места, что филология уже как будто
не подчиняется логике, а только фонетике… Например: наши декаденты, Бальмонт, Белый…
— Нужно, чтоб дети забыли такие дни… Ша! — рявкнул он на женщину, и она, закрыв лицо руками, визгливо заплакала. Плакали
многие. С лестницы тоже кричали, показывали кулаки, скрипело дерево перил, оступались ноги, удары каблуков и подошв по ступеням лестницы щелкали, точно выстрелы. Самгину казалось, что глаза и лица детей
особенно озлобленны, никто из них
не плакал, даже маленькие, плакали только грудные.
Я
не особенно жалела его, хотя плакала
много, это, вероятно, от страха.
Дудорова и Эвзонов
особенно много знали авторов, которых Самгин
не читал и
не испытывал желания ознакомиться с ними.
С баниосами были переводчики Льода и Cьоза. Я вслушивался в японский язык и нашел, что он очень звучен. В нем гласные преобладают,
особенно в окончаниях. Нет ничего грубого, гортанного, как в прочих восточных языках. А баниосы сказали, что русский язык похож будто на китайский, — спасибо! Мы заказали привезти
много вещей, вееров, лакированных ящиков и тому подобного.
Не знаем, привезут ли.
Тагалы нехороши собой: лица большею частью плоские, овальные, нос довольно широкий, глаза небольшие, цвет кожи
не чисто смуглый. Они стригутся по-европейски, одеваются в бумажные панталоны, сверху выпущена бумажная же рубашка; у франтов кисейная с вышитою на европейский фасон манишкой. В шляпах большое разнообразие:
много соломенных, но еще больше европейских, шелковых,
особенно серых. Метисы ходят в таком же или уже совершенно в европейском платье.
Вот какие мысли приходили мне в голову, когда, вспоминая читанное и слышанное о Китае, я вглядывался в житье-бытье этих народов! Может быть, синологи,
особенно синофилы, возразят
многое на это, но я
не выдаю сказанного за непременную истину. Мне так казалось…
Там то же почти, что и в Чуди: длинные, загороженные каменными, массивными заборами улицы с густыми, прекрасными деревьями: так что идешь по аллеям. У ворот домов стоят жители. Они, кажется, немного перестали бояться нас, видя, что мы ничего худого им
не делаем. В городе, при таком большом народонаселении, было живое движение.
Много народа толпилось, ходило взад и вперед; носили тяжести, и довольно большие,
особенно женщины. У некоторых были дети за спиной или за пазухой.
Этот маленький эпизод напомнил мне, что пройден только вершок необъятного, ожидающего впереди пространства; что этот эпизод есть обыкновенное явление в этой жизни; что в три года может случиться
много такого, чего
не выживешь в шестьдесят лет жизни,
особенно нашей русской жизни!
Кроме черных и малайцев встречается
много коричневых лиц весьма подозрительного свойства, напоминающих
не то голландцев,
не то французов или англичан: это помесь этих народов с африканками. Собственно же коренных и известнейших племен: кафрского, готтентотского и бушменского,
особенно последнего, в Капштате
не видать, кроме готтентотов — слуг и кучеров. Они упрямо удаляются в свои дикие убежища, чуждаясь цивилизации и оседлой жизни.
Это
особенно приятно, когда
многие спят по каютам и
не знают, в чем дело, а тут вдруг раздается треск, от которого дрогнет корабль.
Тут же, на плотине, застал я множество всякого цветного народа,
особенно мальчишек, ловивших удочками рыбу. Ее так
много, что
не проходит минуты, чтоб кто-нибудь
не вытащил.
Положим, что прецедент этот
не представлял ничего
особенно твердого; положим, что в дальнейшем своем развитии он подвергался
многим случайностям более или менее жестоким; но нельзя отрицать, что, будучи однажды введен, он уже никогда
не умирал совершенно, а время от времени даже довольно вразумительно напоминал о своем существовании.
У нас в обществе, я помню, еще задолго до суда, с некоторым удивлением спрашивали,
особенно дамы: «Неужели такое тонкое, сложное и психологическое дело будет отдано на роковое решение каким-то чиновникам и, наконец, мужикам, и „что-де поймет тут какой-нибудь такой чиновник, тем более мужик?“ В самом деле, все эти четыре чиновника, попавшие в состав присяжных, были люди мелкие, малочиновные, седые — один только из них был несколько помоложе, — в обществе нашем малоизвестные, прозябавшие на мелком жалованье, имевшие, должно быть, старых жен, которых никуда нельзя показать, и по куче детей, может быть даже босоногих, много-много что развлекавшие свой досуг где-нибудь картишками и уж, разумеется, никогда
не прочитавшие ни одной книги.
Последнее даже
особенно удивило
не только меня, но и
многих других.
Дмитрий Федорович, никогда у старца
не бывавший и даже
не видавший его, конечно, подумал, что старцем его хотят как бы испугать; но так как он и сам укорял себя втайне за
многие особенно резкие выходки в споре с отцом за последнее время, то и принял вызов.
В продолжение своей карьеры он перебывал в связях со
многими либеральнейшими людьми своей эпохи, и в России и за границей, знавал лично и Прудона и Бакунина и
особенно любил вспоминать и рассказывать, уже под концом своих странствий, о трех днях февральской парижской революции сорок восьмого года, намекая, что чуть ли и сам он
не был в ней участником на баррикадах.
Особенно много оказалось дам — наших и приезжих, я думаю, даже
не менее половины всей публики.
Тарас говорил про себя, что когда он
не выпьет, у него слов нет, а что у него от вина находятся слова хорошие, и он всё сказать может. И действительно, в трезвом состоянии Тарас больше молчал; когда же выпивал, что случалось с ним редко и и только в особенных случаях, то делался
особенно приятно разговорчив. Он говорил тогда и
много и хорошо, с большой простотою, правдивостью и, главное, ласковостью, которая так и светилась из его добрых голубых глаз и
не сходящей с губ приветливой улыбки.
Хотя Нехлюдов хорошо знал и
много paз и за обедом видал старого Корчагина, нынче как-то
особенно неприятно поразило его это красное лицо с чувственными смакующими губами над заложенной за жилет салфеткой и жирная шея, главное — вся эта упитанная генеральская фигура. Нехлюдов невольно вспомнил то, что знал о жестокости этого человека, который, Бог знает для чего, — так как он был богат и знатен, и ему
не нужно было выслуживаться, — сек и даже вешал людей, когда был начальником края.
Он сравнивал ее с другими,
особенно «новыми» женщинами, из которых
многие так любострастно поддавались жизни по новому учению, как Марина своим любвям, — и находил, что это — жалкие, пошлые и более падшие создания, нежели все другие падшие женщины, уступавшие воображению, темпераменту, и даже золоту, а те будто бы принципу, которого часто
не понимали, в котором
не убедились, поверив на слово, следовательно, уступали чему-нибудь другому, чему простодушно уступала, например, жена Козлова, только лицемерно или тупо прикрывали это принципом!
Уж у Уленьки
не раз скалились зубы на его фигуру и рассеянность, но товарищи,
особенно Райский, так
много наговорили ей хорошего о нем, что она ограничивалась только своим насмешливым наблюдением, а когда
не хватало терпения, то уходила в другую комнату разразиться смехом.
И сколько десятков раз приходилось выскакивать им на чествование генералов! Мало ли их «проследует» за день на Тверскую через площадь!
Многие генералы издали махали рукой часовому, что, мол,
не надо вызванивать, но были и любители,
особенно офицеры, только что произведенные в генералы, которые тешили свое сердце и нарочно лишний раз проходили мимо гауптвахты, чтобы важно откозырять выстроившемуся караулу.
Его сестра, О. П. Киреева, — оба они были народники — служила акушеркой в Мясницкой части, была любимицей соседних трущоб Хитрова рынка, где ее все звали по имени и отчеству;
много восприняла она в этих грязных ночлежках будущих нищих и воров,
особенно, если, по несчастью, дети родились от матерей замужних, считались законными, а потому и
не принимались в воспитательный дом, выстроенный исключительно для незаконнорожденных и подкидышей.
Многое Дерсу видел и молчал. Молчал потому, что
не хотел останавливаться, как ему казалось, на всяких мелочах. Только в исключительных случаях, когда на глаза ему попадалось что-нибудь
особенно интересное, он рассуждал вслух, сам с собой.
Больше всего здесь было пернатых. Орлы сидели около воды и лениво,
не торопясь, точно сознавая свое превосходство, клевали то, что осталось от медвежьей трапезы.
Особенно же
много было ворон. Своим черным оперением они резко выделялись на светлой каменистой отмели. Вороны передвигались прыжками и особое предпочтение оказывали той рыбе, которая стала уже разлагаться. По кустам шныряли сойки, они ссорились со всеми птицами и пронзительно кричали.
Саша ее репетитор по занятиям медициною, но еще больше нужна его помощь по приготовлению из тех предметов гимназического курса для экзамена, заниматься которыми ей одной было бы уж слишком скучно;
особенно ужасная вещь — это математика: едва ли
не еще скучнее латинский язык; но нельзя, надобно поскучать над ними, впрочем,
не очень же
много: для экзамена, заменяющего гимназический аттестат, в медицинской академии требуется очень, очень немного: например, я
не поручусь, что Вера Павловна когда-нибудь достигнет такого совершенства в латинском языке, чтобы перевести хотя две строки из Корнелия Непота, но она уже умеет разбирать латинские фразы, попадающиеся в медицинских книгах, потому что это знание, надобное ей, да и очень
не мудреное.
Жаль, что Сибирь так скверно управляется. Выбор генерал-губернаторов
особенно несчастен.
Не знаю, каков Муравьев; он известен умом и способностями; остальные были никуда
не годны. Сибирь имеет большую будущность — на нее смотрят только как на подвал, в котором
много золота,
много меху и другого добра, но который холоден, занесен снегом, беден средствами жизни,
не изрезан дорогами,
не населен. Это неверно.
Я
не имел к нему никакого уважения и отравлял все минуты его жизни,
особенно с тех пор, как я убедился, что, несмотря на все мои усилия, он
не может понять двух вещей: десятичных дробей и тройного правила. В душе мальчиков вообще
много беспощадного и даже жестокого; я с свирепостию преследовал бедного вольфенбюттельского егеря пропорциями; меня это до того занимало, что я, мало вступавший в подобные разговоры с моим отцом, торжественно сообщил ему о глупости Федора Карловича.
Император Александр
не верил своей победе над Наполеоном, ему было тяжело от славы, и он откровенно относил ее к богу. Всегда наклонный к мистицизму и сумрачному расположению духа, в котором
многие видели угрызения совести, он
особенно предался ему после ряда побед над Наполеоном.
Он быстро, по-женски, почуял
многое,
особенно из нашего воззрения; но смиренно возвратиться к началам, к азбуке и выполнить учением пустоты и пробелы он
не был в состоянии.
Много толкуют у нас о глубоком разврате слуг,
особенно крепостных. Они действительно
не отличаются примерной строгостью поведения, нравственное падение их видно уже из того, что они слишком
многое выносят, слишком редко возмущаются и дают отпор. Но
не в этом дело. Я желал бы знать — которое сословие в России меньше их развращено? Неужели дворянство или чиновники? быть может, духовенство?
Но
особенно хорошо сказывала она стихи о том, как богородица ходила по мукам земным, как она увещевала разбойницу «князь-барыню» Енгалычеву
не бить,
не грабить русских людей; стихи про Алексея божия человека, про Ивана-воина; сказки о премудрой Василисе, о Попе-Козле и божьем крестнике; страшные были о Марфе Посаднице, о Бабе Усте, атамане разбойников, о Марии, грешнице египетской, о печалях матери разбойника; сказок, былей и стихов она знала бесчисленно
много.
Потому ли, что на своей жизни ему
много приходилось убирать брошенных трупов и он привык относиться к этой работе равнодушно, или потому, что хоронили какого-то безвестного «инородца», только по выражению лица его я понял, что
особенно заниматься розысками убийц он
не будет и намерен ограничиться одним протоколом.
Чем ближе мы подвигались к перевалу, тем больше становилось наледей. Такие места видны издали по поднимающимся от них испарениям. Чтобы обойти наледи, надо взбираться на косогоры. На это приходится тратить
много сил и времени.
Особенно надо остерегаться, чтобы
не промочить ног. В этих случаях незаменимой является удэгейская обувь из рысьей кожи, сшитая жильными нитками.
Зося сделалась необыкновенно внимательна в последнее время к Надежде Васильевне и часто заезжала навестить ее, поболтать или увезти вместе с собой кататься. Такое внимание к подруге было тоже новостью, и доктор
не мог
не заметить, что во
многом Зося старается копировать Надежду Васильевну,
особенно в обстановке своей комнаты, которую теперь загромоздила книгами, гравюрами серьезного содержания и совершенно новой мебелью, очень скромной и тоже «серьезной».
Можно было предположить, что между ними
многие и хмельные, хотя на вид некоторые были в франтовских и изящных костюмах; но тут же были люди и весьма странного вида, в странном платье, с странно воспламененными лицами; между ними было несколько военных; были и
не из молодежи; были комфортно одетые, в широко и изящно сшитом платье, с перстнями и запонками, в великолепных смоляно-черных париках и бакенбардах и с
особенно благородною, хотя несколько брезгливою осанкой в лице, но от которых, впрочем, сторонятся в обществе как от чумы.
Она хоть и ничего
не сообщила из него ни дочерям, ни Ивану Федоровичу, но по
многим признакам стало заметно в семье, что она как-то
особенно возбуждена, даже взволнована.
Мари чуть с ума
не сошла от такого внезапного счастия; ей это даже и
не грезилось; она стыдилась и радовалась, а главное, детям хотелось,
особенно девочкам, бегать к ней, чтобы передавать ей, что я ее люблю и очень
много о ней им говорю.
Одно только иногда замечала в себе, что и она, пожалуй, злится, что и в ней очень
много самолюбия и чуть ли даже
не раздавленного тщеславия;
особенно замечала она это в иные минуты, почти каждый раз, как уходила от Епанчиных.